Главное меню

  • К списку параграфов
Тема 32. ВЛАДИМИР ГАЛАКТИОНОВИЧ КОРОЛЕНКО (1853-1921)

Владимир Галактионович Короленко родился в 1853 г. на Украине. В раннем детстве Короленко видел бесчеловечную жестокость времен крепостного права. Помещичьи расправы над крестьяна­ми он наблюдал и после реформы 1861 г. Сознание Короленко было рано разбужено ощущением той огромной несправедли­вости, которую он наблюдал в жизни. Он ясно осознает, как несправедливо устроена жизнь, и поэтому становится участником .многочисленных студенческих сходок, на которых велись споры на философские и социально-экономические темы, обсужда­лись вопросы борьбы с самодержавием. Полицейские власти усматривали в нем особо враждеб­ное настроение и требовали самых суровых мер наказания. Неоднократные аресты следовали один за другим, затем трудный „уть в Восточную Сибирь и, наконец, поселение в отдаленном районе Якутской области, слободе Амге. Потянулись долгие месяцы ссылки. Но неиссякаемая энергия не покидает Короленко и здесь. В Якутской области он изучал жизнь и быт людей, запи­сывал народные песни и легенды.

Свои рассказы В. Г. Короленко начал печатать в 1879 г. Первая его книга получила восторженные отзывы. Так, А. П. Чехов в письме к Короленко пишет: "Я глубоко ценю и люблю Ваш та­лант”. Высоко оценил творчество талантливого прозаика и

В. М. Гаршин, который отметил непримиримое отношение писа­теля к модному тогда литературному течению натурализму: ИЯ ставлю его ужасно высоко и люблю нежно его творчество. Это — еще одна розовая полоса на небе; взойдет солнце, еще нам неизвестное, и всякие натурализмы... и прочая чепуха сгинет”. Н. Г. Чернышевский с удовлетворением отметил появление в ли­тературе Короленко: "Это большой талант, это тургеневский та­лант”.

Рассказ "Сон Макара” (1883). В своих произведениях В. Г. Ко­роленко изображает жизнь простого народа. Он внес в литературу новые типы и образы, создал их яркие и точные характеристики. Человеку в произведениях Короленко отводилось почетное место творца своей жизни. Он стремился к наиболее точному воспроиз­ведению действительности. Язык художественных произведений писателя ярок, живописен и разнообразен, а человек показан с до­стоверной точностью.

Особую известность Короленко принес рассказ "Сон Макара". Сквозь фантастическое высвечиваются пафос общественного не­годования и яркий протест против несправедливо устроенной жнзни. Это рассказ о жизни якутского крестьянина, его лишени­ях, нужде, бесправии. Макара, говорится в рассказе, "гоняли всю жизнь! Гоняли старосты и старшины, заседатели и исправники, требуя подати; гоняли попы, требуя ругу; гоняла промерзшая зем­ля и злая тайга!..". Но герой рассказа "бедный Макар” готов бо­роться со своими врагами, он поднимает руку на тех, кто сделал его рабом.

Читая рассказ "Сон Макара", невольно думаешь о том, что та­кая жизнь не должна долго продолжаться, что необходим выход из нее. И этот выход Макар видел, только "когда он бывал пьян”. В этом состоянии он впадал в забытье и "...желал бы все бросить и уйти на "гору. ...Там он не будет ни пахать, ни сеять, не будет рубить и возить дрова, не будет даже молоть зерно на ручном жер­нове. Он будет только спасаться...”. Но как только он возвращался

из своего забытья, то вновь оставался при мысли, что сделать это невозможно: "Все в этой жизни было враждебным Макару, да)Ке тайга, из которой он кормился”.

Для того чтобы вырвать героя из замкнутого круга натурали­стической и повседневно-будничной жизни, Короленко использу. ет элементы необычного, фантастического. Таковым является сон Макара. Волею воображения Макар попадает в совершенно иную жизнь: светлую, чистую, справедливую. Это жизнь для души. Здесь, в этой жизни, ничто человеку не враждебно, даже приро­да радует его душу: "Когда Макар оглядывался, ему казалось, что темная тайга сама убегает от них назад, а высокие снежные горы точно таяли в сумраке ночи и быстро скрывались за горизонтом... Звезды становились все больше и ярче...”.

Автор постепенно подводит читателя к мысли, что только во сне. а не в реальной жизни, возможны и протест человека, и же­лание излить душу, и отстаивание справедливости. Только во сне Макар проходит через очищение души.

Короленко верит, что рано или поздно справедливость вос­торжествует. Это рассказ не только о злой доле крестьянина, это рассказ-протест против тех, кто сделал народ своим рабом.

Неоромантизм поднимает героя над будничностью, вселяя в его душу уверенность и надежду. Как художник, В. Г. Короленко помогал героям своих рассказов и людям в реальной жизни оты­скивать "светлые огоньки”, которые призывали к сопротивлению, к поискам новой жизни.

СОН МАКАРА

Святочный рассказ (в сокращении)

Этот сон видел бедный Макар, который загнал своих телят в далекие, угрюмые страны, — тот самый Макар, на которого, как известно, валятся все шишки. Его родина — глухая слободка Чалган — затерялась в далекой якутской тайге. Отцы и деды Макара отвоевали у тайги кусок промерзшей землицы, и хотя угрюмая чаща все еще стояла кругом враждебною стеной, они не унывали. Г1о расчищенному месту побежали изгороди, стали скирды и стога, разрастались маленькие дымные юртенкн; нако­нец, точно победное знамя, на холмике из середины поселка вы­стрелила к небу колокольня. Стал Чалган большою слободой.

Но пока отцы и деды Макара воевали с тайгой, жгли ее ог­нем, рубили железом, сами они незаметно дичали. Женясь на

якутках, они перенимали якутский язык и якутские нравы. Характеристические черты великого русского племени стира­лись и исчезали.

Как бы то ни было, все же мой Макар твердо помнил, что он коренной чалганский крестьянин. Он здесь родился, здесь жил, здесь же предполагал умереть. Он очень гордился своим званием и иногда ругал других "погаными якутами”, хотя, правду ска­зать, сам не отличался от якутов ни привычками, ни образом жиз­ни. По-русски он говорил мало и довольно плохо, одевался в зве­риные шкуры, носил на ногах "торбаса”, питался в обычное время одною лепешкой с настоем кирпичного чая, а в праздники и в дру­гих экстренных случаях съедал топленого масла именно столько, сколько стояло перед ним на столе. Он ездил очень искусно верхом на быках, а в случае болезни призывал шамана, который, бесну­ясь, со скрежетом кидался на него, стараясь испугать и выгнать из Макара засевшую хворь.

Работал он страшно, жил бедно, терпел голод и холод. Были ли у него какие-нибудь мысли, кроме непрестанных забот о лепешке и чае?

Да, были.

Когда он бывал пьян, он плакал. "Какая наша жизнь, гово­рил он. Господи Боже!" Кроме того, он говорил иногда, что же­лал бы все бросить и уйти на "гору”. Там он не будет ни пахать, ни сеять, не будет рубить и возить дрова, не будет даже молоть зерно на ручном жернове. Он будет только спасаться. Какая это гора, где она, он точно не знал; знал только, что гора эта есть, во-первых, а во-вторых, что она где-то далеко, — так далеко, что оттуда его нельзя будет добыть самому тойону-нсправнику... Податей пла­тить, понятно, он также не будет...

Трезвый он оставлял эти мысли, быть может, сознавая невоз­можность найти такую чудную гору; но пьяный становился от­важнее. Он допускал, что может не найти настоящую гору и по­пасть на другую. "Тогда пропадать буду”, — говорил он, но все- таки собирался; если же не приводил этого намерения в исполне­ние, то, вероятно, потому, что поселенцы-татары продавали ему всегда скверную водку, настоянную, для крепости, на махорке, от которой он вскоре впадал в бессилие и становился болен...

IV

Он лежал на постели. Голова у него горела. Внутри жгло, точ­но огнем. По жилам разливалась крепкая смесь водки и табачного настоя. По лицу текли холодные струйки талого снега; такие же струйки стекали и по спине.

Старуха думала, что он спит. Но он не спал. Из головы у него не шла лисица. Он успел вполне убедиться, что она попала в ло­вушку; он даже знал, в которую именно. Он ее видел, — видел, как она, прищемленная тяжелой плахой, роет снег когтями и стара­ется вырваться. Лучи луны, продираясь сквозь чащу, играли на золотой шерсти. Глаза зверя сверкали ему навстречу.

Он не выдержал и, встав с постели, направился к своему вер­ному лысанке. чтобы ехать в тайгу.

Что это? Неужели сильные руки старухи схватили за воротник его соны, и он опять брошен на постель?

Нет, вот он уже за слободою. Полозья ровно поскрипывают но крепкому снегу. Чалган остался сзади. Сзади несется торжествен­ный гул церковного колокола, а над темною чертой горизонта, на светлом небе мелькают черными силуэтами вереницы якутских всадников, в высоких, остроконечных шапках. Якуты спешат в церковь. Между тем луна опустилась, а вверху, в самом зени­те, стало белесоватое облачко и засияло переливчатым фосфори­ческим блеском. Потом оно как будто разорвалось, растянулось, прыснуло, и от него быстро потянулись в разные стороны полосы разноцветных огней, между тем как полукруглое темное облачко на севере еще более потемнело. Оно стало черно, чернее тайги, к которой приближался Макар.

Дорога вилась между мелкою частою порослью. Направо и на­лево подымались холмы. Чем далее, тем выше становились дере­вья. Тайга густела. Она стояла безмолвная и полная тайны. Голые деревья лиственниц были опушены серебряным инеем. Мягкий свет сполоха, продираясь сквозь их вершины, ходил но ней, кое- где открывая то снежную полянку, то лежащие трупы разбитых лесных гигантов, запушенных снегом... Мгновение — и все опять тонуло во мраке, полном молчания и тайны.

Макар остановился. В этом месте, почти на самую дорогу, вы­двигалось начало целой системы ловушек. При фосфорическом свете ему была ясно видна невысокая городьба из валежника; он видел даже первую плаху — три тяжелых длинных бревна, упер­тые на отвесном колу и поддерживаемые довольно хитрою систе­мой рычагов с волосяными веревочками.

Правда, это были чужие ловушки; но ведь лисица могла попасть и в чужие. Макар торопливо сошел с дровней, оставил умного лысанку на дороге и чутко прислушался.

В тайге ни звука. Только из далекой, невидной теперь слободы несся по-прежнему торжественный звон.

Можно было не опасаться. Владелец ловушек, Алешка* чалганец, сосед и кровный враг Макара, наверное, был теперь в церкви. Не было видно ни одного следа на ровной поверхности не­давно выпавшего снега.

Он пустился в чащу, - ничего. Под ногами хрустит снег. Плахи стоят рядами, точно ряды пушек с открытыми жерлами, в без­молвном ожидании.

Он прошел взад и вперед. - напрасно. Он направился опять на дорогу.

Он шел уже долго. По его расчетам он давно должен был уже выйти из Ямалаха и увидеть колокольню, но он все кружил по тайге. Чаща, точно заколдованная, держала его в своих объятиях. Издали доносился все тот же торжественный звон. Макару каза­лось, что он идет на него, но звон все удалялся, и, по мере того как его переливы доносились все тише и тише, в сердце Макара всту­пало тупое отчаяние.

Он устал. Он был подавлен. Ноги подкашивались. Его избитое тело ныло тупо болью. Дыхание в груди захватывало. Руки и ноги коченели. Обнаженную голову стягивало точно раскаленными об­ручами.

"Пропадать буду, однако!” — все чаще и чаще мелькало у него в голове. Но он все шел.

Тайга молчала. Она только смыкалась за ним с каким-то враж­дебным упорством и нигде не давала ни просвета, ни надежды.

"Пропадать буду, однако!” — все думал Макар.

Он совсем ослаб. Теперь молодые деревья прямо, без всяких стеснений, били его по лицу, издеваясь над его беспомощным по­ложением. В одном месте на проталину выбежал белый ушкан (заяц), сел на задние лапки, повел длинными ушами с черными отметинками на концах и стал умываться, делая Макару самые дерзкие рожи. Он давал ему понять, что он отлично знает его, Макара, знает, что он и есть тот самый Макар, который настро­ил в тайге хитрые машины для его, зайца, погибели. Но теперь он над ним издевался.

Макару стало горько. Между тем тайга все оживлялась, но оживлялась враждебно. Теперь даже дальние деревья протягива­ли длинные ветви на его дорожку и хватали его за волосы, били по глазам, по лицу. Тетерева выходили из тайных логовищ и устав­лялись в него любопытными круглыми глазами, а косачи бегали между ними, с распущенными хвостами и сердито оттопыренны­ми крыльями, и громко рассказывали самкам про него, Макара, и про его козни. Наконец, в дальних чащах замелькали тысячи ли­сьих морд. Они тянули воздух и насмешливо смотрели на Макара, поводя острыми ушами. А зайцы становились перед ним на задние

лапки и хохотали, докладывая, что Макар заблудился и не выйдет из тайги.

Это было уже слишком.

"Пропадать буду!” — подумал Макар и решил сделать это не­медленно.

Он лег в снег.

Мороз крепчал. Последние переливы сияния слабо мерцали и тянулись по небу, заглядывая к Макару сквозь вершины тайги. Последние отголоски колокола доносились с далекого Налгана.

Сияние полыхнуло и погасло. Звон стих.

И Макар умер.

V

Как это случилось, он не заметил. Он знал, что из него должно что-то выйти, и ждал, что вот-вот оно выйдет... Но ничего не выхо­дило. Между тем он сознавал, что уже умер, и потому лежал смир­но, без движения. Лежал он долго — так долго, что ему надоело.

Было совершенно темно, когда Макар почувствовал, что его кто-то толкнул ногою. Он повернул голову и открыл сомкнутые глаза.

Теперь лиственницы стояли над ним смиренные, тихие, точно стыдясь прежних проказ. Мохнатые ели вытягивали свои широ­кие, покрытые снегом лапы и тихо-тихо качались. В воздухе так же тихо садились лучистые снежинки.

Яркие добрые звезды заглядывали с синего неба сквозь частые ветви и как будто говорили: "Вот, видите, бедный человек умер".

Над самым телом Макара, толкая его ногою, стоял старый по­пик Иван. Его длинная ряса была покрыта снегом; снег виднел­ся на меховом бергесе (шапке), на плечах, в длинной бороде попа Ивана. Всего удивительнее было то обстоятельство, что это был тот самый попик Иван, который умер назад тому четыре года.

Это был добрый попик. Он никогда не притеснял Макара на­счет руги, никогда не требовал даже денег за требы. Макар сам на­значал ему плату за крестины и за молебны и теперь со стыдом вспомнил, что иногда платил маловато, а порой не платил вовсе. Поп Иван и не обижался; ему требовалось одно: всякий раз надо было поставить бутылку водки. Если у Макара не было денег, поп Иван сам посылал за бутылкой, и они пили вместе. Попик напи­вался непременно до положения риз, но при этом дрался очень редко и не сильно. Макар доставлял его, беспомощного и безза­щитного, домой на попечение матушки-попадьи.

Да, это был добрый попик, но умер он нехорошею смертью. Однажды, когда все вышли из дому и пьяный попик остался один лежать на постели, ему вздумалось покурить. Он встал и, шатаясь, подошел к огромному, жарко натопленному камельку, чтобы заку­рить у огня трубку. Он был слишком уж пьян, покачнулся и упал в огонь. Когда пришли домочадцы, от попа остались лишь ноги.

Все жалели доброго попа Ивана; но так как от него остались одни только ноги, то вылечить его не мог уже ни один доктор в мире. Ноги похоронили, а на место попа Ивана назначили друго­го.

Теперь этот попик, в целом виде, стоял над Макаром и потал­кивал его ногою.

    Вставай, Макарушко, — говорил он. — Пойдем-ка.

    Куда я пойду? — спросил Макар с неудовольствием.

Он полагал, что раз он "пропал”, его обязанность — лежать спо­койно, и ему нет надобности идти опять по тайге, бродя без дороги. Иначе зачем было ему пропадать?

    Пойдем к большому Тойону!

    Зачем я пойду к нему? — спросил Макар.

    Он будет тебя судить, — сказал попик скорбным и несколько умиленным голосом.

Макар вспомнил, что действительно после смерти надо идти куда-то на суд. Он это слышал когда-то в церкви. Значит, попик был прав. Приходилось подняться.

И Макар поднялся, ворча про себя, что даже после смерти не дают человеку покоя.

Попик шел впереди, Макар за ним. Шли они все прямо. Лиственницы смиренно сторонились, давая дорогу. Шли на вос­ток.

Макар с удивлением заметил, что после попа Ивана не остается следов на снегу. Взглянув себе под ноги, он также не увидел сле­дов: снег был чист и гладок, как скатерть.

Он подумал, что теперь ему очень удобно ходить по чужим ло­вушкам, так как никто об этом не может узнать; но попик, уга­давший, очевидно, его сокровенную мысль, повернулся к нему и сказал:

    Кабысь (брось, оставь)! Ты не знаешь, что тебе достанется за

каждую подобную мысль.

    Ну, ну! ответил недовольно Макар. — Уж нельзя и поду­мать! Что ты нынче такой стал строгий? Молчи ужо!..

Попик покачал головой и пошел дальше.

    Далеко ли идти? — спросил Макар.


    Далеко, — ответил поник сокрушенно.

    А чего будем есть? — спросил опять Макар с беспокойством.

    Ты забыл, ответил попик, повернувшись к нему, что ты умер и что теперь тебе не надо ни есть, ни пить.

Макару ото не очень понравилось. Конечно, это хорошо в том случае, когда нечего есть, но тогда уж надо бы лежать так, как он лежал тотчас после своей смерти. А идти, да еще идти далеко, н не есть ничего, это казалось ему ни с чем не сообразным. Он опять заворчал.

Не ропщи! — сказал попик.

Ладно! — ответил Макар обиженным тоном, но сам продол­жал жаловаться про себя и ворчать на дурные порядки: "Человека заставляют ходить, а есть ему не надо! Где это слыхано?”

Он был недоволен все время, следуя за попом. А шли они, по- видимому, долго. Правда. Макар не видел еще рассвета, но, судя по пространству, ему казалось, что они шли уже целую неделю: так много они оставили за собой падей и сопок, рек и озер, так много прошли они лесов и равнин. Когда Макар оглядывался, ему казалось, что темная тайга сама убегает от них назад, а высокие снежные горы точно таяли в сумраке ночи и быстро скрывались за горизонтом.

Они как будто поднимались все выше. Звезды становились все больше и ярче. Потом из-за гребня возвышенности, на которую они поднялись, показался краешек давно закатившейся луны. Она как будто торопилась уйти, но Макар с попиком ее нагоняли. Наконец, она вновь стала подыматься над горизонтом. Они пошли по ровному, сильно приподнятому месту.

Теперь стало светло — гораздо светлее, чем при начале ночи. Это происходило, конечно, оттого, что они были гораздо ближе к звездам. Звезды, величиною каждая с яблоко, так и сверкали, а луна, точно дно большой золотой бочки, сияла, как солнце, осве­щая равнину от края и до края.

На равнине совершенно явственно виднелась каждая снежин­ка. По ней пролегало множество дорог, и все они сходились к одно­му месту на востоке. По дорогам шли и ехали люди в разных одеж­дах и разного вида.

Вдруг Макар, внимательно всматривавшийся в одного всадни­ка, свернул с дороги и побежал за ним.

— Постой, постой! — кричал попик, но Макар даже не слышал. Он узнал знакомого татарина, который шесть лет назад увел у него пегого коня, а пять лет назад скончался. Теперь татарин ехал на том же пегом коне. Конь так и взвивался. Из-под копыт его лете­ли целые тучи снежной пыли, сверкавшей разноцветными пере­ливами звездных лучей. Макар удивился при виде этой бешеной скачки, как мог он, пеший, так легко догнать конного татарина. Впрочем, завидев Макара в нескольких шагах, татарин с большою готовностью остановился. Макар запальчиво напал на него.

    Пойдем к старосте, — кричал он, — это мой конь. Правое ухо у него разрезано... Смотри, какой ловкий!.. Едет на чужом коне, а хозяин идет пешком, точно нищий.

    Постой! — сказал на это татарин. - Не надо к старосте. Твой конь, говоришь?.. Ну и бери его! Проклятая животина! Пятый год еду на ней, и все как будто ни с места... Пешие люди то и дело обго­няют меня; хорошему татарину даже стыдно.

И он занес ногу, чтобы сойти с седла, но в это время запыхав­шийся попик подбежал к ним и схватил Макара за руку.

    Несчастный! — вскричал он. — Что ты делаешь? Разве не ви­дишь, что татарин хочет тебя обмануть?

    Конечно, обманывает, — вскричал Макар, размахивая рука­ми, — конь был хороший, настоящая хозяйская лошадь... Мне да­вали за нее сорок рублей еще по третьей траве... Не-ет, брат! Если ты испортил коня, я его зарежу на мясо, а ты заплатишь мне чи­стыми деньгами. Думаешь, что татарин, так и нет на тебя упра­вы?

Макар горячился и кричал нарочно, чтобы собрать вокруг себя побольше народу, так как он привык бояться татар. Но попик оста­новил его.

    Тише, тише, Макар! Ты все забываешь, что ты уже умер... Зачем тебе конь? Да, притом, разве ты не видишь, что пешком ты подвигаешься гораздо быстрее татарина? Хочешь, чтоб тебе при­шлось ехать целых тысячу лет?

Макар смекнул, почему татарин так охотно уступал ему ло­шадь.

"Хитрый народ!” — подумал он и обратился к татарину:

    Ладно ужо! Поезжай на коне, а я, брат, сделаю на тебя про­шение.

Татарин сердито нахлобучил шапку и хлестнул коня. Конь взвился, клубы снега посыпались из-под копыт, но пока Макар с попом не тронулись, татарин не уехал от них и пяди.

Он сердито плюнул и обратился к Макару:

    Послушай, догор (приятель), нет ли у тебя листочка махор­ки? Страшно хочется курить, а свой табак я выкурил уже четыре года назад.

    Собака тебе приятель, а не я! — сердито ответил Макар.

Видишь ты: украл коня и просит табаку! Пропадай ты совсем, мне и то не будет жалко.

И с этими словами Макар тронулся далее.

И Макару казалось, что он слышит чудную песню. Это была как будто та самая, давно знакомая песня, которою земля каждый раз приветствует солнце. Но Макар никогда еще не обращал на нее должного внимания и только п первый раз понял, какая это чуд­ная песня.

Он стоял и слушал и не хотел ндтн далее, а хотел вечно стоять здесь и слушать.

Но поп Иван тронул его за рукав.

Войдем, — сказал он. — Мы пришли.

Тогда Макар увидел, что они стоят у большой двери, которую раньше скрывали туманы.

Ему очень не хотелось идти, но — делать нечего — он повино­вался.

VI

Они вошли в хорошую, просторную избу, и, только войдя сюда, Макар заметил, что на дворе был сильный мороз. Посредине избы стоял камелек чудной резной работы, из чистого серебра, и в нем пылали золотые поленья, давая ровное тепло, сразу проникавшее во все тело. Огонь этого чудного камелька не резал глаз, не жег, а только грел, и Макару опять захотелось вечно стоять здесь и греться. Поп Иван также подошел к камельку и протянул к нему иззябшие руки.

В избе было четверо дверей, из которых только одна вела на­ружу, а в другие то и дело входили и выходили какие-то молодые люди в длинных белых рубахах. Макар подумал, что это, должно быть, работники здешнего Тойона. Ему казалось, что он где-то их уже видел, но не мог вспомнить, где именно. Немало удивляло его то обстоятельство, что у каждого работника на спине болтались большие белые крылья, и он подумал, что, вероятно, у Тойона есть еще другие работники, так как эти, наверное, не могли бы со свои­ми крыльями пробираться сквозь чащу тайги для рубки дров или жердей.

Один из работников подошел тоже к камельку и, повернувшись к нему спиною, заговорил с попом Иваном:

    Говори!

    Нечего, — отвечал попик.

    Что ты слышал на свете?

    Ничего не слыхал.

    Что видел?

    Ничего не видал.

Оба помолчали, и тогда поп сказал:

    Привел вот одного.

    Это чалганец? — спросил работник.

    Да, чалганец.

    Ну, значит, надо приготовить большие весы. — И он ушел в одну из дверей, чтобы распорядиться, а Макар спросил у попа, за­чем нужны весы и почему именно большие.

    Видишь, — ответил поп несколько смущенно, весы нуж­ны, чтобы взвесить добро и зло, какое ты сделал при жизни. У всех остальных людей зло и добро приблизительно уравновешивают чашки; у одних чалганцев грехов так много, что для них Тойон велел сделать особые весы с громадной чашкой для грехов.

От этих слов у Макара как будто скребнуло но сердцу. Он стал робеть.

Работники внесли и поставили большие весы. Одна чашка была золотая и маленькая, другая — деревянная, громадных размеров. Под последней вдруг открылось глубокое черное отверстие.

Макар подошел и тщательно осмотрел весы, чтобы не было фальши. Но фальши не было. Чашки стояли ровно, не колеблясь.

Впрочем, он не вполне понимал их устройство и предпочел бы иметь дело с безменом, на котором в течение долгой жизни он от­лично выучился и продавать, и покупать с некоторой выгодой для себя.

Тойон идет, - сказал вдруг поп Иван и стал быстро одерги­вать ряску.

Средняя дверь отворилась, и вошел старый-престарый Тойон, с большою серебристою бородой, спускавшейся ниже пояса. Он был одет в богатые, не известные Макару меха и ткани, а на ногах у него были теплые сапоги, обшитые плисом, какие Макар видел на старом иконописце.

И при первом же взгляде на старого Тойона Макар узнал, что это тот самый старик, которого он видел нарисованным в церк­ви. Только тут с ним не было сына; Макар подумал, что, вероят­но. последний ушел по хозяйству. Зато голубь влетел в комнату и, покружившись у старика над головою, сел к нему на колени. И старый Тойон гладил голубя рукою, сидя на особо приготовлен­ном для него стуле. Лицо старого Тойона было доброе, и, когда у Макара становилось слишком уж тяжело на сердце, он смотрел на это лицо, и ему становилось легче.

А на сердце у него становилось тяжело потому, что он вспомнил вдруг всю свою жизнь до последних подробностей, вспомнил каж­дый свой шаг, и каждый удар топора, и каждое срубленное дерево, и каждый обман, и каждую рюмку выпитой водки.

И ему стало стыдно и страшно. Но, взглянув в лицо старого Тойона, он ободрился.

А ободрившись, подумал, что, быть может, кое-что удастся и скрыть.

Старый Тойон посмотрел на него и спросил, кто он и откуда, и как зовут, и сколько ему лет от роду.

Когда Макар ответил, старый Тойон спросил:

    Что сделал ты в своей жизни?

    Сам знаешь, — ответил Макар. — У тебя должно быть запи­сано.

Макар испытывал старого Тойона, желая узнать, действитель­но ли у него записано все.

    Говори сам, не молчи! — сказал старый Тойон.

И Макар опять ободрился.

Он стал перечислять свои работы, и хотя он помнил каждый удар топора, и каждую срубленную жердь, и каждую борозду, про­веденную сохою, но он прибавлял целые тысячи жердей, и сотни возов дров, и сотни бревен, и сотни пудов посева.

Когда он все перечислил, старый Тойон обратился к попу Ивану:

    Принеси-ка сюда книгу.

Тогда Макар увидел, что поп Иван служит у Тойона суруксу- том (писарем), и очень осердился, что тот по-приятельски не ска­зал ему об этом раньше.

Поп Иван принес большую книгу, развернул ее и стал читать.

    Загляни-ка, — сказал старый Тойон, — сколько жердей?

Поп Иван посмотрел и сказал с прискорбием:

Он прибавил целых тринадцать тысяч.

    Врет он! - крикнул Макар запальчиво. — Он, верно, ошибся, потому что он пьяница и умер нехорошею смертью!

Замолчи ты! — сказал старый Тойон. — Брал ли он с тебя лишнее за крестины или за свадьбы? Вымогал ли он ругу?

    Что говорить напрасно! — ответил Макар.

    Вот видишь, сказал Тойон, — я знаю и сам, что он любил выпить...

И старый Тойон осердился.

    Читай теперь его грехи по книге, потому что он обманщик, и я ему не верю, — сказал он попу Ивану.

А между тем работники кинули на золотую чашку Макаровы жерди, и его дрова, и его пахоту, и всю его работу. И всего оказа­лось так много, что золотая чашка весов опустилась, а деревянная поднялась высоко-высоко, и ее нельзя было достать руками, и мо­лодые божьи работники взлетели на своих крыльях, и целая сотня тянула ее веревками вниз.

Тяжела была работа чал ганца!

А пои Иван стал вычитывать обманы, и оказалось, что обма­нов было — двадцать одна тысяча девятьсот тридцать три обмана; и поп стал вычитывать, сколько Макар выпил бутылок водки, и оказалось — четыреста бутылок; и поп читал далее, а Макар ви­дел, что деревянная чашка весов перетягивает золотую и что она опускается уже в яму, и пока пои читал, она все опускалась.

Тогда Макар подумал про себя, что дело его плохо, и, подойдя к весам, попытался незаметно поддержать чашку ногою. Но один из работников увидел это, и у них вышел шум.

    Что там такое? — спросил старый Тойон.

    Да вот он хотел поддержать весы ногою, - ответил работ­ник.

Тогда Тойон гневно обратился к Макару и сказал:

    Вижу, что ты обманщик, ленивец и пьяница... И за тобой осталась недоимка, и поп за тобою считает ругу, и исправник гре­шит из-за тебя, ругая тебя каждый раз скверными словами!..

И, обратись к попу Ивану, старый Тойон спросил:

    Кто в Чалгане кладет на лошадей более всех клади и кто го­няет их всех больше?

Пон Иван ответил:

    Церковный трапезник. Он гоняет почту и возит исправни­ка.

Тогда старый Тойон сказал:

    Отдать этого ленивца трапезнику в мерины, и пусть он возит на нем исправника, пока не заездит... Атам мы посмотрим.

И только что старый Тойон сказал это слово, как дверь отво­рилась и в избу вошел сын старого Тойона и сел от него по правую руку. И сын сказал:

    Я слышал твой приговор... Я долго жил на свете и знаю та­мошние дела: тяжело будет бедному человеку возить исправника! Но... да будет!.. Только, может быть, он еще что-нибудь скажет. Говори, барахсан (бедняга)!

Тогда случилось что-то странное. Макар, тот самый Макар, который никогда в жизни не произносил более десяти слов кря­ду, вдруг ощутил в себе дар слова. Он заговорил и сам изумился.

Стало как бы два Макара: один говорил, другой слушал и удивлял­ся. Он не верил своим ушам. Речь у него лилась плавно и страст­но, слова гнались одно за другим вперегонку и потом становились длинными, стройными рядами. Он не робел. Если ему и случалось запнуться, то тотчас же он оправлялся и кричал вдвое громче. А главное — чувствовал сам, что говорил убедительно.

Старый Тойон, немного осердившийся сначала за его дерзость, стал потом слушать с большим вниманием, как бы убедившись, что Макар не такой уж дурак, каким казался сначала. Поп Иван в первую минуту даже испугался и стал дергать Макара за полу соны, но Макар отмахнулся и продолжал по-прежнему. Потом и попик перестал пугаться и даже расцвел улыбкой, видя, что его прихожанин режет правду и что эта правда приходится по серд­цу старому Тойону. Даже молодые люди в длинных рубахах и с белыми крыльями, жившие у старого Тойона в работниках, при­ходили из своей половины к дверям и с удивлением слушали речь Макара, поталкивая друг друга локтями.

Он начал с того, что не желает идти к трапезнику в мерины. И не потому не желает, что боится тяжелой работы, а потому, что это решение неправильно. А так как это решение неправильно, то он ему не подчинится и не поведет даже ухом, не двинет ногою. Пусть с ним делают, что хотят! Пусть даже отдадут чертям в вечные ком- ночиты, — он не будет возить исправника, потому что это непра­вильно. И пусть не думают, что ему страшно положение мерина: трапезник гоняет мерина, но кормит его овсом, а его гоняли всю жизнь, но овсом никогда не кормили.

    Кто тебя гонял? — спросил старый Тойон с сердцем. — Да, его гоняли всю жизнь! Гоняли старосты и старшины, заседатели и исправники, требуя подати; гоняли попы, требуя ругу; гоняли нужда и голод; гоняли морозы и жары, дожди и засухи; гоняла промерзшая земля и злая тайга!.. Скотина идет вперед и смотрит в землю, не зная, куда ее гонят... И он так же... Разве он знал, что поп читает в церкви и за что идет ему руга? Разве он знал, зачем и куда увели его старшего сына, которого взяли в солдаты, и где он умер, и где теперь лежат его бедные кости?

Говорят, он пил много водки? Конечно, это правда: его серд­це просило водки...

    Сколько, говоришь ты, бутылок?

    Четыреста, — ответил поп Иван, заглянув в книгу.

    Хорошо! Но разве это была водка? Три четверти было воды и только одна четверть настоящей водки, да еще настой табаку. Стало быть, триста бутылок надо скинуть со счета.

    Правду ли он говорит все это? — спросил старый Тойон у попа Ивана, и видно было, что он еще сердится.

    Чистую правду, — торопливо ответил поп. а Макар продол­жал.

Он прибавил тринадцать тысяч жердей? Пусть так! Пусть он на­рубил только шестнадцать тысяч. А разве этого мало? Й, притом, две тысячи он рубил, когда у него была больна первая его жена...

И у него было тяжело на сердце, и он хотел сидеть у своей старухи, а нужда его гнала в тайгу... И в тайге он плакал, и слезы мерзли у него на ресницах, и от горя холод проникал до самого сердца...

А он рубил!

А после баба умерла. Ее надо было хоронить, а у него не было денег. И он нанялся рубить дрова, чтобы заплатить за женин дом на том свете... А купец увидел, что ему нужда, и дал только по де­сяти копеек... И старуха лежала одна в нетопленной мерзлой избе, а он опять рубил и плакал. Он полагал, что эти возы надо считать впятеро и даже более.

У старого Тойона показались на глазах слезы, и Макар увидел, что чашки весов колыхнулись, и деревянная приподнялась, а зо­лотая опустилась.

А Макар продолжал: у них все записано в книге... Пусть же они поищут: когда он испытал от кого-нибудь ласку, привет или ра­дость? Где его дети? Когда они умирали, ему было горько и тяжко, а когда вырастали, то уходили от него, чтобы в одиночку биться с тяжелою нуждой. И он состарился один со своей второю старухой и видел, как его оставляют силы и подходит злая, бесприютная дряхлость. Они стояли одинокие, как стоят в степи две сиротли­вые елки, которых бьют отовсюду жестокие метели.

    Правда ли? — спросил опять старый Тойон. И поп поспешил ответить:

    Чистая правда!

И тогда весы опять дрогнули... Но старый Тойон задумался.

    Что же это, — сказал он, — ведь есть же у меня на земле на­стоящие праведники... Глаза их ясны, и лица светлы, и одежды без пятен... Сердца их мягки, как добрая почва; принимают доб­рое семя и возвращают... и благовонные всходы, запах которых угоден передо мною. Л ты посмотри на себя...

И все взгляды устремились на Макара, и он устыдился. Он по­чувствовал, что глаза его мутны и лицо темно, волосы и борода всклокочены, одежда изорвана. И хотя задолго до смерти он все собирался купить сапоги, чтобы явиться на суд, как подобает на­стоящему крестьянину, но все пропивал деньги и теперь стоял пе­ред Тойоном, как последний якут, в дрянных торбасишках... И он пожелал провалиться сквозь землю.

    Лицо твое темное, — продолжал старый Тойон, глаза мут­ные и одежда разорвана. А сердце твое поросло бурьяном, и тер­нием. и горькою полынью. Вот почему я люблю моих праведных и отвращаю лицо от подобных тебе нечестивцев.

Сердце Макара сжалось. Он чувствовал стыд собственного су­ществования. Он было понурил голову, но вдруг поднял ее и заго­ворил опять.

    О каких это праведниках говорит Тойон? Если о тех, что жили на земле в одно время с Макаром в богатых хоромах, то Макар их знает... Глаза их ясны, потому что не проливали слез столько, сколько их пролил Макар, и лица их светлы, потому что обмыты духами, а чистые одежды сотканы чужими руками.

Макар опять понурил голову, но тотчас же опять поднял ее.

    А между тем, разве он не видит, что и он родился, как дру­гие, — с ясными, открытыми очами, в которых отражались земля и небо, и с чистым сердцем, готовым раскрыться на все прекрасное в мире? И если теперь он желает скрыть под землею свою мрачную и позорную фигуру, то в этом вина не его... А чья же? — Этого он не знает... Но он знает одно, что в сердце его истощилось терпение.

VII

Конечно, если бы Макар мог видеть, какое действие произво­дила его речь на старого Тойона, если б он видел, что каждое его гневное слово падало на золотую чашку, как свинцовая гиря, он усмирил бы свое сердце. Но он всего этого не видел, потому что в его сердце вливалось слепое отчаяние.

Вот он оглядел всю свою горькую жизнь. Как мог он до сих пор выносить это ужасное бремя? Он нес его потому, что впереди все еще маячила — звездочкой в тумане — надежда. Он жив, стало быть, может, должен еще испытать лучшую долю... Теперь он сто­ял у конца, и надежда угасла...

Тогда в его душе стало темно, и в ней забушевала ярость, как буря в пустой степи глухою ночью. Он забыл, где он, пред чьим лицом предстоит, — забыл все, кроме своего гнева.

Но старый Тойон сказал ему:

Погоди, барахсан! Ты не на земле... Здесь и для тебя найдет­ся правда...

И Макар дрогнул. На сердце его пало сознание, что его жале­ют, и оно смягчилось; а так как перед его глазами все стояла его бедная жизнь, от первого дня до последнего, то и ему стало самого себя невыносимо жалко. И он заплакал...

И старый Тойон тоже плакал... И плакал старый попик Иван, и молодые божьи работники лили слезы, утирая их широкими бе­лыми рукавами.

А весы все колыхались, и деревянная чашка подымалась все выше и выше!...

1883


1. Определите художеством нмс достоинства рассказа в описании природы, жизни и быта Макара.

2.     Что фантастическое, а что реалистическое в рассказе? Охарактеризуйте жизнь Макара в этих двух измерениях.

3.     Расскажите о жизни Макара в далеком якутском селе. Как вы се пред­ставляете?

4.     Как вы думаете, почему жизнь Макара на этом свете показана в мрач­ных тонах? Приведите примеры из текста.

5.     Назовите лексические средства, с помощью которых описана зимняя танга. Какие чувства и переживания вызывает это описание?

6.     Как ны понимаете слова Макара, "что даже после смерти не дают челове­ку покоя”? Какой смысл вкладывает автор в эти слова?

7.     Назовите светлые краски в описании природы. Почему в тексте прояв­ляются эти тона?

8.     Какие "грешные души” встречаются Макару в фантастическом сне?

9.     Каково назначение весов и почему при виде их Микар "стал робеть”? Что вы думаете о перечисленных земных делах Макара?

10. Найдите в рассказе наиболее убедительные слова из речи Макара после обвинительного приговора. Какие мысли и чувства пробудились в этот момент в герое рассказа?


1. Как вы думаете, почему все события, связанные с Макаром, показаны через сон героя?

2.     Проведите "суд” над Макаром и вынесите ему справедливый, на ваш взгляд, приговор "на грешной земле”.

3.     Можно ли считать рассказ в какой-то степени актуальным и для нашего времени?

4.     Приведите примеры меткого, афористичного и богатого языка писателя в рассказе "Сон Макара".

5.     Какие произведения В. Г. Короленко вы еще читали? В чем их сход­ство?