Главное меню

  • К списку параграфов
Тема 17. АЛЕКСАНДР НИКОЛАЕВИЧ РАДИЩЕВ (1749-1802)


Александр Николаевич Радищев был на­следником знатных дворянских родов, одним из самых образованных людей своего време­ни. Он родился в семье саратовского помещи­ка, но детские годы прошли в Москве, где буду­щий писатель окончил элитарный Пажеский корпус, в котором учились будущие придвор­ные и государственные служащие. В 1766 г. 23 пажа были отправлены для продол­жения образования в Лейпциг, среди них был и Радищев. Вместе со своими товари­щами Кутузовым, Челищевым, Руба- новским, братьями Ушаковыми — он до­бросовестно учился, постигая различные науки: философию, медицину, химию, читал произведения западноевропейских писа­телей. В 1771 г. Радищев вернулся на родину и был назначен на должность протоколиста в Сенат.

Служба в Сенате открыла перед Радищевым истинное положе­ние дел в огромной стране, злоупотребление власть имущих сво­им положением, взяточничество, бессилие бедных и зависимых людей. Наблюдая жизнь в столице, Радищев видел, что в ней как в капле воды отражалось неустройство Российской империи, не­справедливость сильных по отношению к слабым и бедным людям. По долгу службы Радищев сталкивался с различными судьбами, что давало материал для размышлений. Работа на Петербургской

таможне принесла ему заслуженную славу человека неподкупно­го. смелого и принципиального. По-своему те же качества прояви­лись в литературной деятельности Радищева.

В свободное от службы время Радищев писал. Его "Дневник одной недели”, передающий всю гамму переживаний человека, оставшегося в одиночестве, принято считать одним из первых сентиментальных произведений. Написанная им ода Вольность” отличалась от произведений Ломоносова и Державина своей об­личительной направленностью и стала логическим завершением процесса превращения на русской почве оды из торжественного хвалебного жанра в обличительный, бичующий произвол властей. Впоследствии в сокращении эта крамольная ода, как и несколько ранее написанное "Слово о Ломоносове”, вошла в текст главного произведения писателя "Путешествие из Петербурга в Москву", в которой автор предпринял попытку показать неприглядные сто­роны русской действительности.

Книга была воспринята, по словам А. С. Пушкина, как "сати­рическое воззвание к возмущению”, тираж арестован, автор за­ключен в Петропавловскую крепость и приговорен к десяти годам каторги.

Книга "Путешествие из Петербурга в Москву” написана в фор­ме путевых заметок, наблюдений и размышлений, что было ха­рактерно для произведений сентиментализма.

Жанр путешествия давал автору большую свободу: путеше­ственник как бы со стороны наблюдает жизнь, не вмешиваясь в нее. Проезжая от одной почтовой станции до другой между Москвой и Петербургом, путешественник видит перед собой Россию как бы в миниатюре, видит обездоленный и бесправный народ, горе и страдания. "Я взглянул окрест меня — душа моя страданиями человечества уязвлена стала”, — таково ощущение автора от всего увиденного.

А. Н. Радищев в своей книге использует очень интересный при­ем: названиями глав стали названия почтовых станций. Вот со­держание некоторых из них.

В главе "Медное" автор рассказывает о молодом барине, прода­ющем своего бывшего дядьку-крепостного, который когда-то "спас его от утопления, бросаясь за ним в реку”. В "Спасской нолести" главным героем является купец, получивший орден за устриц для высокого начальства. В главе "Зайцево” читатель узнает, что кре­стьяне за жестокость избивают помещика и трех его сыновей, а помещица защищает крестьян, чтобы не лишиться рабочей силы. "Страшись, помещик жестокосердый, на челе каждого из тво­их крестьян вижу твое осуждение", — предупреждает Радищев власть имущих.

Для того чтобы его труд увидел свет, Радищев открыл у себя дома типографию. Ему помогали преданные друзья, и книга появи­лась в 1790 г. Приближенные Екатерины II поспешили доложить об этом императрице и преподнесли ей экземпляр "Путешествия из Петербурга в Москву”. Оценка императрицы такова: "Бунтовщик, хуже Пугачева!".

Как ни странно, но оценка А. С. Пушкина созвучна мыслям го- сударыни. Великий поэт выразился так: "Сатирическое воззвание

к возмущению”.

Сразу же после появления книги в продаже Радищев был аре­стован и посажен в Петропавловскую крепость. Приговор о смерт­ной казни был заменен ссылкой в Сибирь на десять лет.

В "Путешествии из Петербурга в Москву" А. Н. Радищев вы­ступает как писатель-сентименталист. Картины, изображаемые нм, настолько безотрадны и горьки, что вызывают огромное со­чувствие к бесправному и обездоленному народу.

ПУТЕШЕСТВИЕ ИЗ ПЕТЕРБУРГА В МОСКВУ (отдельные главы)

Зимою ли я ехал или летом, для вас, думаю, равно. Может быть, и зимою, и летом. Нередко то бывает с путешественниками: поедут на санях, а возвращаются на телегах. Летом. Брсвешкамн вымощенная дорога замучила мои бока; я вылез из кибитки и по­шел пешком. Лежа в кибитке, мысли мои обращены были в неиз­меримость мира. Отделялся душевно от земли, казалося мне, что удары кнбиточные были для меня легче. Но упражнения духов­ные не всегда нас от телесности отвлекают; и для сохранения бо­ков моих пошел я пешком. В нескольких шагах от дороги увидел я пашущего ниву крестьянина. Время было жаркое. Посмотрел я на часы. Первого сорок минут. Я выехал в субботу. Сегодня празд­ник. Пашущий крестьянин принадлежит, конечно, помещику, который оброку с него не берет. Крестьянин пашет с великим тща­нием. Нива, конечно, не господская. Соху поворачивает с удиви­тельною легкости ю.

— Бог в помощь, — сказал я, подошед к пахарю, который, не останавливаясь, доканчивал зачатую борозд у. -- Бог в помощь, — повторил я.

    Спасибо, барин, - говорил мне пахарь, отряхая сотник и

перенося соху на новую борозду.

    Ты, конечно, раскольник, что пашешь по воскресеньям?

    Нет. барин, я прямым крестом крещусь, — сказал он, пока­зывая мне сложенные три перста. А бог милостив, с голоду уми­рать не велит, когда есть силы и семья.

    Разве тебе во всю неделю нет времени работать, что ты и вос­кресенью не спускаешь, да еще и в самый жар/

    В неделе-то, барин, шесть дней, а мы шесть раз в неделю хо­дим на барщину; да под вечером возим оставшее в лесу сено на го­сподский двор, коли погода хороша; а бабы и девки для прогулки ходят но праздникам в лес по грибы да по ягоды. Дай бог, — кре- стяся, — чтоб иод вечер сегодня дожжик пошел. Барин, коли есть у тебя свои мужички, так они того же у господа молят.

    У меня, мой друг, мужиков нет, и для того никто меня не клянет. Велика ли у тебя семья?

    Три сына и три дочки. Первинькому-то десятый годок.

    Как же ты успеваешь доставать хлеб, коли только праздник имеешь свободным?

    Не одни праздники, и ночь наша. Не ленись наш брат, то с го­лоду не умрет. Видишь ли, одна лошадь отдыхает; а как эта уста­нет, возьмусь за другую; дело-то и споро.

    Так ли ты работаешь на господина своего?

    Нет, барин, грешно бы было так же работать. У него на пашне сто рук для одного рта, а у меня две для семи ртов, сам ты счет зна­ешь. Да хотя растянись на барской работе, то спасибо не скажут. Барин подушных не заплатит; ни барана, ни холста, ни курицы, ни масла не уступит. То ли житье нашему брату, как где барин об­рок берет с крестьянина, да еще без приказчика. Правда, что ино­гда и добрые господа берут более трех рублей с души; но все лучше барщины. Ныне еще поверье заводится отдавать деревни, как то называется, на аренду. А мы называем это отдавать головой. Голый наемник дерет с мужиков кожу; даже лучшей поры нам не остав­ляет. Зимою не пускает в извоз, ни в работу в город; все работай на него, для того что он подушные платит за нас. Самая дьявольская выдумка отдавать крестьян своих чужому в работу. На дурного приказчика хотя можно пожаловаться, а на наемника кому?

    Друг мой, ты ошибаешься, мучить людей законы запреща­ют.

    Мучить? Правда; но небось, барин, не захочешь в мою кожу. - Между тем пахарь запряг другую лошадь в соху и, начав новую борозду, со мною простился.

Разговор сего земледельца возбудил во мне множество мыс­лей. Первое представилось мне неравенство крестьянского состоя­ния. Сравнил я крестьян казенных с крестьянами помещичьими.

Те и другие живут в деревнях; но одни платят известное, а другие должны быть готовы платить то, что господин хочет. Одни судятся своими равными, а другие в законе мертвы, разве по делам уго­ловным. Член общества становится только тогда известен прави­тельству, его охраняющему, когда нарушает союз общественный, когда становится злодей! Сия мысль всю кровь во мне воспалила.

Страшись, помещик жестокосердый, на челе каждого из твоих крестьян вижу твое осуждение.

Углубленный в сих размышлениях, я нечаянно обратил взор мой на моего слугу, который, сидя на кибитке передо мной, ка­чался из стороны в сторону. Вдруг почувствовал я быстрый мраз, протекающий кровь мою, и, прогоняя жар к вершинам, нудил его распростираться по лицу. Мне так стало во внутренности моей стыдно, что едва я не заплакал.

    Ты во гневе твоем, — говорил я сам себе, — устремляешься на гордого господина, изнуряющего крестьянина своего на ниве своей; а сам не то же л и или еще хуже того делаешь? Какое престу­пление сделал бедный твой Петрушка, что ты ему воспрещаешь пользоваться усладителем наших бедствий, величайшим даром природы несчастному — сном? Он получает плату, сыт, одет, ни­когда я его не секу ни плетьми, ни батожьем (о умеренный чело­век!) — и ты думаешь, что кусок хлеба и лоскут сукна тебе дают право поступать с подобным тебе существом, как с кубарем, и тем ты только хвастаешь, что не часто подсекаешь его в его вертении. Ведаешь ли, что в исрвснствснном уложении в сердце каждого на­писано? Если я кого ударю, тот и меня ударить может. Вспомни тот день, как Петрушка пьян был и не поспел тебя одеть. Вспомни о его пощечине. О, если бы он тогда, хотя пьяный, опомнился и тебе отвечал бы соразмерно твоему вопросу!

    А кто тебе дал власть над ним?

    Закон.

    Закон! И ты смеешь поносить сие священное имя? Несча­стный... — Слезы потекли из глаз моих; и в таковом положении почтовые клячи дотащили меня до следующего стана.

Едрово

Доехав до жилья, я вышел из кибитки. Неподалеку от дороги над водою стояло много баб и девок. Страсть, господствовавшая во всю жизнь надо мною, но уже угасшая, по обыкшему ее стремле-

нию направила стопы мои к толпе сельских сих красавиц. 1олпа сия состояла более нежели из тридцати женщин. Все они были в праздничной одежде, шеи голые, ноги босые, локти наруже, платье заткнутое спереди за пояс, рубахи белые, взоры веселые, здоровье на щеках начертанное. Приятности, загрубевшие хотя от зноя и холода, но прелестны без покрова хитрости: красота юности в пол­ном блеске, в устах улыбка или смех сердечный; а от него виден становился ряд зубов белее чистейшей слоновой кости. Зубы, ко­торые бы щеголих с ума свели. Приезжайте сюда, любезные наши боярыньки московские и петербургские, посмотрите на их зубы, учитесь у них, как их содержать в чистоте. Зубного врача у них нет. Не сдирают они каждый день лоску с зубов своих ни щетка­ми, ни порошками. Станьте, с которою из них вы хотите, рот со ртом: дыхание ни одной из них не заразит вашего легкого. А ваше, ваше, может быть, положит в них начало... болезни... боюсь ска­зать какой: хотя не закраснеетесь, но рассердитесь. Разве я говорю неправду? Муж одной из вас таскается по всем скверным девкам; получив болезнь, пьет, ест и спит с тобою же; другая же сама из­волит иметь годовых, месячных, недельных или, чего боже спаси, ежедневных любовников. Познакомясь сегодня и совершив свое желание, завтра его не знает; да и того иногда не знает, что уже она одним его поцелуем заразилася. А ты, голубушка моя, пятнадца­тилетняя девушка, ты еще непорочна, может быть: но на лбу твоем я вижу, что кровь твоя вся отравлена. Блаженной памяти твой ба­тюшка из докторских рук не выхаживал; а государыня матушка твоя, направляя тебя на свой благочестивый путь, нашла уже тебе женишка, заслуженного старика генерала, и спешит тебя выдать замуж для того только, чтобы не сделать с тобой визита воспита­тельному дому. А за стариком-то жить нехудо, своя воля; только бы быть замужем, дети все его. Ревнив он будет, тем лучше — бо­лее удовольствия в украденных утехах; с первой ночи приучить его можно не следовать глупой старой моде с женою спать вместе.

И не приметил, как вы, мои любезные городские сватьюшки, тетушки, сестрицы, племянницы и проч., меня долго задержали. Вы. право, того не стоите. У вас на щеках румяна, на сердце ру­мяна. на совести румяна, на искренности сажа. Все равно, румя­на или сажа. Я побегу от вас во всю конскую рысь к моим дере­венским красавицам. Правда, есть между ими на вас похожие, но есть такие, каковых в городах слыхом не слыхано и видом не ви­дано... Посмотрите, как все члены у моих красавиц круглы, рос- лы, не искривлены, не испорчены. Вам смешно, что у них ступни в пять вершков, а. может быть, и в шесть. Ну, любезная моя пле- .мяннпца, с трех вершковою твоею ножкою стань с ними рядом, и бегите взапуски; кто скорее достигнет высокой березы, по конец луга стоящей? а... а... это не твое дело. А ты, сестрица моя, голу­бушка, с трехчетвертным своим станом в охвате, ты изволишь из­деваться, что у сельской моей русалки брюшко на воле выросло. Постой, моя голубушка, посмеюсь и я над тобою. Ты уж десятый месяц замужем, и уж трехчетвертной твой стан изуродовался.

А как то дойдет до родов, запоешь другим голосом. Но дай бог, чтобы обошлось все смехом. Дорогой мой зятюшка ходит повеся нос. Уже все твои шнуроваиья бросил в огонь. Кости из всех твоих платьев повытаскал, но уже поздно. Сросшихся твоих накривосуставов тем не спрямит. Плачь, мой любезный зять, плачь. Мать наша, следуя плачевной и смертию разрешающихся от бремени жен ознамено­ванной моде, уготовала за многие лета тебе печаль, а дочери своей болезнь, детям твоим слабое телосложение. Она теперь возносит над главою ее смертоносное острие; и если оно не коснется дней твоея супруги, благодари случай; а если веришь, что провидение божие о том заботилося, то благодари и его, коли хочешь. Но я еще с городскими боярыньками. Вот что привычка делает; отвязаться от них не хочется. И, право, с вами бы не расстался, если бы мог довести вас до того, чтобы вы лица своего и искренности не румя­нили. Теперь прощайте.

Покуда я глядел на моющих платье деревенских нимф, кибит­ка моя от меня уехала. Я намерялся идти за нею вслед, как одна девка, по виду лет двадцати, а, конечно, не более семнадцати, по­ложа мокрое свое платье на коромысло, пошла одною со мной до­рогою. Поровнявшись с ней, начал я с нею разговор.

    Не трудно ли тебе нести такую тяжелую ношу, любезная моя, как назвать, не знаю?

    Меня зовут Анною, а ноша моя не тяжела. Хотя бы и тяжела была, я бы тебя, барин, не попросила мне пособить.

    К чему такая суровость, Аннушка, душа моя? Я тебе худого не желаю.

    Спасибо, спасибо; часто мы видим таких щелкунов, как ты; пожалуй, проходи своею дорогою.

    Анюту шка, я, право, не таков, как я тебе кажуся, и не таков, как те, о которых ты говоришь. Те, думаю, так не начинают разго­вора с деревенскими девками, а всегда поцелуем; но я хотя бы тебя поцеловал, то, конечно бы, так, как сестру мою родную.

    Не подъезжай, пожалуй; рассказы таковые я слыхала; а коли ты худого не мыслишь, чего же ты от меня хочешь?

    Душа моя, Аннушка, я хотел знать, есть ли у тебя отец и мать, как ты живешь, богато ли или убого, весело ли, есть ли у тебя жених?

    А на что это тебе, барин? Отроду в первый раз такие слышу речи.

    Из чего судить можешь. Анюта, что я не негодяи, не хочу тебя обругать или обесчестить. Я люблю женщин для тою, что они соответственное имеют сложение моей нежности; а более люблю сельских женщин или крестьянок для того, что они не знают еще притворства, не налагают на себя личины притворной любви, а когда любят, то любят от всего сердца и искренно...

Девка в сие время смотрела на меня, выпяля глаза с удивле­нием. Да и так быть должно; ибо кто не знает, с какою наглостию дворянская дерзкая рука поползастся на непристойные и оскорби­тельные целомудрию шутки с деревенскими девками. Они в глазах дворян старых и малых суть твари, созданные на их угождение. Так они и поступают; а особливо с несчастными, подвластными их велениям. В бывшее пугачевское возмущение, когда все слу­жители вооружились на своих господ, некие крестьяне (повесть сия не лжива), связав своего господина, везли его на неизбежную казнь. Какая тому была причина? Он во всем был господин до­брый и человеколюбивый, но муж не был безопасен в своей жене, отец в дочери. Каждую ночь посланные его приводили к нему на жертву бесчестия ту, которую он того дня назначил. Известно в деревне было, что он омерзил 60 девиц, лишив их непорочности. Наехавшая команда выручила сего варвара из рук на него злоб­ствовавших. Глупые крестьяне, вы искали правосудия в самозван­це! Но почто не поведали вы сего законным судиям вашим? Они бы предали его гражданской смерти, и вы бы невинны осталися. А теперь злодей сей спасен. Блажен, если близкий взор смерти об­раз мыслей его переменил и дал жизненным его сокам другое тече­ние. Но крестьянин в законе мертв, сказали мы... Нет, нет, он жив, он жив будет, если того восхочет...

— Если, барин, ты не шутишь, — сказала мне Анюта, — то вот что я тебе скажу, у меня отца нет, он умер уже года с два, есть ма­тушка да маленькая сестра. Батюшка нам оставил пять лошадей и три коровы. Есть и мелкого скота и птиц довольно; но нет в дому работника. Меня было сватали в богатый дом за парня десятилет­него; но я не захотела. Что мне в таком ребенке; я его любить не буду. А как он придет в пору, то я состареюеь, и он будет таскаться с чужими. Да сказывают, что свекор сам с молодыми невестками спит, покуда сыновья вырастают. Мне для того-то не захотелось идти к нему в семью. Я хочу себе ровню. Мужа буду любить, да и он меня любить будет, в том не сомневаюсь. Гулять с молодцами не люблю, а замуж, барин, хочется. Да знаешь ли для чего? — говори­ла Анюта, потупя глаза.

    Скажи, душа моя Анютушка, не стыдись; все слова в устах невинности непорочны.

    Вот что я тебе скажу. Прошлым летом, год тому назад, у со­седа нашего женился сын на моей подруге, с которой я хаживала всегда в посиделки. Муж ее любит, а она его столько любит, что на десятом месяце после венчанья родила ему сынка. Всякий вечер она выходит пестовать его за ворота. Она на него не наглядится. Кажется, будто и паренек-то матушку свою уж любит. Как она скажет ему: агу, агу, он и засмеется. Мне-то до слез каждый день; мне бы уж хотелось самой иметь такого же паренька...

Я не мог тут вытерпеть и, обняв Анюту, поцеловал ее от всего моего сердца.

    Смотри, барин, какой ты обманщик, ты уж играешьсо мною. Поди, сударь, прочь от меня, оставь бедную сироту, — сказала Анюта, заплакав. Кабы батюшка жив был и это видел, то бы, даром, что ты господин, нагрел бы тебе шею.

    Не оскорбляйся, моя любезная Анютушка, не оскорбляйся, поцелуй мой не осквернит твоей непорочности. Она в глазах моих священна. Поцелуй мой есть знак моего к тебе почтения и был ис­торгнут восхищением глубоко тронутыя души. Не бойся меня, лю­безная Анюта, не подобен я хищному зверю, как наши молодые господчики, которые отъятие непорочности ни во что вменяют. Если бы я знал, что поцелуй мой тебя оскорбит, то клянусь тебе богом, что не дерзнул бы на него.

    Рассуди сом, барин, как не осердиться за поцелуй, когда все они уже посулены другому. Они заранее все уж отданы, и я в них не властна.

    Ты меня восхищаешь. Ты уже любить умеешь. Ты нашла сердцу своему другое, ему соответствующее. Ты будешь блаженна. Ничто не развратит союза вашего. Не будешь ты окружена согля- дателямн, в сети пагубы уловить тебя стрегущими. Не будет слух сердечного друга твоего уязвлен прельщающим гласом, на нару­шение его к тебе верности призывающим. Но почто же, моя лю­безная Ашота, ты лишена удовольствия наслаждаться счастием в объятиях твоего милого друга?

Ах, барин, для того, что его не отдают к нам в дом. Просят ста рублей. А матушка меня не отдает; я у ней одна работница.

    Да любит ли он тебя?


    Как же не так. Он приходит по вечерам к нашему дому, и мы вместе смотрим на паренька моей подруги... Ему хочется такого же паренька. Грустно мне будет; но быть терпеть. Ватоха мой хочет идти на барках в Питер в работу и не воротится, покуда не выработает ста рублей для своего выкупа.

Не пускай его. любезная Анютушка, не пускай его; он идет на свою гибель. Там он научится пьянствовать, мотать, лакомить­ся, не любить пашню, а больше всего он и тебя любить переста­нет.

    Ах. барин, не стращай меня, — сказала Анюта, почти запла­кав.

    А тем скорее, Анюта, если ему служить в дворянском доме. Господский пример заражает верхних служителей, нижние зара­жаются от верхних, а от них язва разврата достигает и до деревень. Пример есть истинная чума; кто что видит, тот то и делает.

    Да как же быть? Так мне и век за ним не бывать замужем. Ему пора уже жениться; по чужим он не гуляет; меня не отдают к нему в дом; то высватают за него другую, а я, бедная, умру с горя... — Сие говорила она, проливая горькие слезы.

    Нет. моя любезная Анютушка, ты завтра же будешь за ним. Поведи меня к своей матери.

    Да вот наш двор, — сказала она, остановись. — Проходи мимо, матушка меня увидит и худое подумает. А хотя она меня и не бьет, но одно ее слово мне тяжелее всяких побоев.

    Нет, моя Анюта, я пойду с тобою... — и, не дожидаясь ее от­вета, вошел в воротя и прямо пошел на лестницу в избу. Анюта мне кричала вслед:

    Постой, барин, постой.

Но я ей не внимал. В избе я нашел Анютину мать, которая квашню месила; подле нее на лавке сидел будущий ее зять. Я без дальних околичностей ей сказал, что я желаю, чтобы дочь ее была замужем за Иваном, и для того принес ей то, что надобно для от­влечения препятствия в сем деле.

Спасибо, барин, — сказала старуха, — в этом теперь уж нет нужды. Ванюха теперь пришел сказывать, что отец уж отпускает его ко мне в дом. И у нас в воскресенье будет свадьба.

    Пускай же посуленное от меня будет Анюте в приданое.

    И на том спасибо. Приданого бояре девкам даром не дают. Если ты над моей Анютой что сделал и за то даешь ей приданое, то бог тебя накажет за твое беспутство; а денег я не возьму. Если же ты добрый человек и не ругаешься над бедными, то, взяв я от тебя деньги, лихие люди мало ли что подумают.

Я но мог надивиться, нашед толико благородства в образе мыс­лей у сельских жителей. Анюта между тем вошла в избу и матери своей меня расхвалила. Я было еще попытался дать им денег, от­давая их Ивану на заведение дому, но он мне сказал:

— У меня, барин, есть две руки, я ими дом и заведу.

Приметив, что им мое присутствие было не очень приятно, я их оставил и возвратился к моей кибитке.

Едущу мне из Едрова, Анюта из мысли моей не выходила. Невинная ее откровенность мне нравилась безмерно. Благородный поступок ее матери меня пленил. Я сию почтенную мать с засучен­ными рукавами за квашнею или с подойником подле коровы срав­нивал с городскими матерями. Крестьянка не хотела у меня взять непорочных, благоумышленных ста рублей, которые в соразмер­ности состояний долженствуют быть для полковницы, советницы, майорши, генеральши пять, десять, пятнадцать тысяч или более; если же госпоже полковнице, майорше, советнице или генераль­ше (в соразмерности моего посула едровской ямщичихе), у кото­рой дочка лицом недурна или только что непорочна, и того уже довольно, знатный боярин седмидесятой или, чего боже сохрани, седмьдесят второй пробы, посулит пять, десять, пятнадцать ты­сяч, или глухо знатное приданое, или сыщет чиновного жениха, или выпросит в почетные девицы, то я вас вопрошаю, городские матушки, не екнет ли у вас сердечко? не захочется ли видеть доч­ку в позлащенной карете, в бриллиантах, едущую четвернею, если она ходит пешком, или едущую цугом, вместо двух заморенных кляч, которые ее таскают? Я согласен в том с вами, чтобы вы обряд и благочиние сохранили и не так легко сдалися, как феатральные девки. Нет, мои голубушки, я вам даю сроку на месяц или на два, но не более. А если доле заставите воздыхать первостатейного бес­плодно, то он, будучи занят делами государственными, вас оста­вит, дабы не терять с вами драгоценнейшего времени, которое он лучше употребить может на пользу общественную. — Тысяча го­лосов на меня подымаются; ругают меня всякими мерзкими на­званиями: мошенник, плут, кан... бес... и пр. и пр. Голубушки мои, успокойтесь, я вашей чести не поношу. Ужели все таковы? Поглядитесь в сие зеркало; кто из вас себя в нем узнает, та брани меня без всякого милосердия. Жалобницы и на ту я не подам, суда по форме говорить с ней не стану.

Анюта, Анюта, ты мне голову скружила! Для чего я тебя не узнал 15 лет тому назад. Твоя откровенная невинность, любо­страстному дерзновению неприступная, научила бы меня ходить во стезях целомудрия. Для чего первый мой в жизни поцелуй не

был тот. который я на щеке твоей прилепил в душевном восхище­нии. Отражение твоея жизненности проннкнуло бы во глубину моего сердца, и я бы избегнул скаредностей, житие мое исполнив­ших. Я бы удалился от смрадных наемниц любострастия, почтил бы ложе супружества, не нарушил бы союза родства моею плот­скою несытостию; девственность была бы для меня святая святых, и ее коснутися не дерзнул бы. О моя Анютушка! сиди всегда у око­лицы и давай наставления твоею незастенчивою невинности». Уверен, что обратишь на путь доброделания начинающего с оного совращатися и укрепишь в нем к совращению наклонного. Не востревожься, если закоренелый в развратности, поседевший в объятиях бесстыдства мимо тебя пройдет и тебя презрит; не тщи- ся воспретить его шествию услаждением твоего разговора. Сердце его уже камень; душа его покрылася алмазною корою. Не может благодетельное жало невинныя добродетели положить на нем глу­бокие черты. Конец ее скользнет но поверхности гладко затверде­лого порока. Блюди, да о нее острие твое не притупится. Но не про­пусти юношу, опасными лепоты прелестями облеченного; улови его в твои сети. Он горд, надменен, порывист, нагл, дерзновенен, обидящ, уязвляющ кажется. Но сердце его уступит твоему впе­чатлению и отверзется на восприятие твоего благотворного при­мера. — Анюта, я с тобой не могу расстаться, хотя уже вижу двад­цатый столб от тебя.

Но что такое за обыкновение, о котором мне Анюта сказывала? Ее хотели отдать за десятилетнего ребенка! Кто мог такой союз до­зволить? Почто не ополчится рука, законы хранящая, на искорене­ние толнкого злоупотребления? В христианском законе брак есть таинство, в гражданском соглашение или договор. Какой свя­щеннослужитель может неравный брак благословить или какой судия может его вписать в свой дневник? Где нет соразмерности в летах, там и брака быть не может. Сие запрещают правила есте­ственности, яко вещь бесполезную для человека, сие запрещать долженствовал бы закон гражданский, яко вредное для общества. Муж и жена в обществе суть два гражданина, делающие договор, в законе утвержденный, которым обещеваются прежде всего на взаимное чувств услаждение (да не дерзнет здесь никто оспорить первейшего закона сожития и основания брачного союза, начало любви непорочнейший и твердый камень основания супружнего согласия), обещеваются жить вместе, общее иметь стяжание, воз- ращать плоды своея горячности и, дабы жить мирно, друг друга не уязвлять. При неравенстве лет можно ли сохранить условия сего соглашения? Если муж десяти лет, а жена двадцати пяти, как то бывает часто во крестьянстве; или если муж пятидесяти, а жена пятнадцати или двадцати лет, как то бывает во дворянстве,— может ли быть взаимное чувств услаждение? Скажите вы мне, мужья старички, но скажите по совести, стоите ли вы названия мужа? Вы можете только возжечь огонь любовный, не в состоянии его утушить.

Неравенством лет нарушается единый из первейших законов природы; то может ли положительный закон быть тверд, если основания не имеет в естественности? Скажем яснее: он и не суще­ствует. — Возращать плоды взаимной горячности. — Но может ли тут быть взаимность, где с одной стороны пламя, а с другой нечув­ствительность? Может ли быть тут плод, если насажденное древо лишается благодетельного дождя и питающия росы? А если плод когда и будет, то будет он тощ, невзрачен и скорому подвержен тле­нию.

Не уязвлять друг друга. — Се правило предвечное, верное; буде счастливою в супругах симпатиею чувства их равномерно услаж­даются, то союз брачный будет благополучен; малые домашние волнения скоро утихают при нашествии веселия. И когда мраз старости подернет чувственное веселие непроницаемою корою, тогда напоминовение прежних утех успокоит брюзгливую древ­ность лет. — Одно условие брачного договора может и в неравен­стве быть исполняемо: жить вместе. Но будет ли в том взаимность? Один будет начальник самовластный, имея в руках силу, другой будет слабый подданник и раб совершенный, веление господа свое­го исполнять только могущий. — Вот, Анюта, благие мысли, то­бою мне внушенные. Прости, любезная моя Анютушка, поучения твои вечно пребудут в сердце моем впечатленны, и сыны сынов моих наследят в них.

Хотиловский ям был уже в виду, а я еще размышлял о едровской девке и в восторге души моей воскликнул громко: "О Анюта! Анюта!”. Дорога была негладка, лошади шли шагом; повозчик мой вслушался в мою речь, оглянувшись на меня:

    Видно, барин, — говорил он мне, улыбаясь и поправляя шля­пу, — что ты на Анютку нашу призарился. Да уж и девка! Не одно­му тебе она нос утерла... Всем взяла... На нашем яму много смаз­ливых, но перед ней все плюнь. Какая мастерица плясать! Всех за пояс заткнет, хоть бы кого... А как пойдет в поле жать... загляде­нье. Ну... брат Ванька счастлив.

    Иван брат тебе?

    Брат двоюродный. Да ведь и парень! Трое вдруг молодцов счали около Анютки свататься; но Иван всех отбоярил. Они и тем

п сем. но не тут-то. А Ванюха тотчас и подцепил... (Мы уже въез­жали в околицу...) То-то, барин! Всяк пляшет, да не как скомо­рох. — И к почтовому двору подъехал.

    Всяк пляшет, да не как скоморох. — твердил я, вылезая из кибитки... — Всяк пляшет, да не как скоморох. — повторил я, на­клонялся...

Пешки

Сколь мне ни хотелось поспешить в окончании моего путеше­ствия. но, по пословице, голод — не свой брат — принудил меня зайти в избу и, доколе не доберуся опять до рагу, фрикасе, паш­тетов и прочего французского кушанья, на отраву изобретенного, принудил меня пообедать старым куском жареной говядины, ко­торая со мною ехала в запасе. Пообедав сей раз гораздо хуже, не­жели иногда обедают многие полковники (не говорю о генералах) в дальних походах, я, по похвальному общему обыкновению, налил в чашку приготовленного для меня кофню и услаждал прихотли­вость мою плодами пота несчастных африканских невольников.

Увидев предо мною сахар, месившая квашню хозяйка подосла­ла ко мне маленького мальчика попросить кусочек сего боярского кушанья.

    Почему боярское? — сказал я ей, давая ребенку остаток мое­го сахара. — неужели и ты его употреблять не можешь?

    Потому и боярское, что нам купить его не на что, а бояре его употребляют для того, что не сами достают деньги. Правда, что и бурмистр наш, когда ездит к Москве, то его покупает, но также на наши слезы.

    Разве ты думаешь, что тот, кто употребляет сахар, заставля­ет вас плакать?

    Не все: но все господа дворяне. Не слезы ли ты крестьян сво­их пьешь, когда они едят такой же хлеб, как и мы? — Говоря сие, показывала она мне состав своего хлеба. Он состоял из трех чет­вертей мякины и одной части несеяной муки. — Да и то слава богу при нынешних неурожаях. У многих соседей наших и того хуже. Что ж вам, бояре, в том прибыли, что вы едите сахар, а мы голод­ны? Ребята мрут, мрут и взрослые. Но как быть, потужишь, поту­жишь. а делай то. что господин велит. — И начала сажать хлебы в печь.

Сия укоризна, произнесенная не гневом или негодованием, но глубоким ощущением душевныя скорби, исполнила сердце мое грустию. Я обозрел в первый раз внимательно всю утварь кре­стьянской избы. Первый раз обратил сердце к тому, что доселе на нем скользило. — Четыре стены, до половины покрытые, так, как и весь потолок, сажею; пол в щелях, на вершок по крайней мере поросший грязью; печь без трубы, но лучшая защита от холода и дым, всякое утро зимою и летом наполняющий избу; окончины, в коих натянутый пузырь смеркающийся в полдень пропускал свет; горшка два или три (счастлива изба, коли в одном из них всякий день есть пустые шти!). Деревянная чашка и кружки, тарелками называемые; стол, топором срубленный, который скоблят скреб­ком по праздникам. Корыто кормить свиней или телят, буде есть, спать с ними вместе, глотая воздух, в коем горящая свеча как буд­то в тумане или за завесою кажется. К счастию, кадка с квасом, на уксус похожим, и на дворе баня, в коей коли не парятся, то спит скотина. Посконная рубаха, обувь, данная природою, онучки с лаптями для выхода. — Вот в чем почитается по справедливости источник государственного избытка, силы, могущества; но тут же видны слабость, недостатки и злоупотребления законов и их шероховатая, так сказать, сторона. Тут видна алчность дворян­ства, грабеж, мучительство наше и беззащитное нищеты состоя­ние. — Звери алчные, пиявицы ненасытные, что крестьянину мы оставляем? то, чего отнять не можем, — воздух. Да, один воздух. Отъемлем нередко у него нетокмо дар земли, хлеб и воду, но и самый свет. Закон запрещает отъяти у него жизнь. Но разве мгновенно. Сколько способов отъяти ее у него постепенно! С одной стороны — почти всесилие, с другой немощь беззащитная. Ибо помещик в отношении крестьянина есть законодатель, судия, исполнитель своего решения и, но желанию своему, истец, против которого от­ветчик ничего сказать не смеет. Се жребий заклепанного во узы, се жребий заключенного в смрадной темнице, се жребий вола во ярме...

Жестокосердый помещик! Посмотри на детей крестьян, тебе подвластных. Они почти наги. Отчего? Не ты ли родших их в бо­лезни и горести обложил сверх всех полевых работ оброком? Не ты ли не сотканное еще полотно определяешь себе в пользу? На что тебе смрадное рубище, которое к неге привыкшая твоя рука подъятн гнушается? едва послужит оно на отирание служащего тебе скота. Ты собираешь и то, что тебе не надобно, несмотря на то, что неприкрытая нагота твоих крестьян тебе в обвинение будет. Если здесь нет на тебя суда, — но пред судиею, не ведающим ли­цеприятия, давшим некогда и тебе путеводителя благого, совесть, но коего развратный твой рассудок давно изгнал из своего жили­ща, из сердца твоего. Но не ласкайся безвозмездном! Неусыпный сей деяний твоих страж уловит тебя наедине, и ты почувствуешь его кары. О! Если бы они были тебе и подвластным тебе на поль­зу... О! Если бы человек, входя почасту во внутренность свою, ис­поведал бы неукротимому судии своему — совести — свои деяния. Претворенный в столп неподвижный громоподобным ее гласом, не пускался бы он на тайные злодеяния; редки бы тогда стали губительства, опустошения... и пр., и пр., и пр.


1. Какова история создания "Путешествия из Петербурга в Москву"?

2.     Почему автор для своего произведения избрал форму записей путеше­ственника?

3.     Расскажите историю жизни крестьянина из главы "Любани".

4.     В какой день недели рассказчик увидел работающего в поле крестьяни­на? Почему он трудился?

5.     С какой целью путешественник сравнивает городских и сельских деву­шек в главе- "Едрово”? В чью пользу оказалось сравнение? В ответе ис­пользуйте цитаты из текста.

6.     Расскажите историю Анны. Какие черты ее характера восхищают путе­шественника?

7.     Как вы считаете, избранник Анны достоин ее? Прочитайте но ролям диалоги путешественника с Анной, ее матерью и женихом.

8.     Найдите в глава "Пешки" описание хлеба, который едят крестьяне. По­чему крестьянка называет сахар "боярским кушаньем"?

9.     Найдите описание крестьянской избы. В каких условиях живут кре­стьяне?

10.   Какие наблюдения путешественника вы считаете наиболее точными для воссоздания жизни и быта крестьян? Почему?


1. Найдите в главе "Пешки" обращение автора к "жестокосердому поме- • щи к у". Прочитайте выразительно, стараясь передать чувства путеше­ственника.

2.     Какие чувства испытывает рассказчик, слушая крестьянина, работаю­щего все дни недели? Почему рассказчик "едва не заплакал"? Что яви­лось причиной внутреннего стыда?

3.     Какие признаки сентиментализма проявились в "Путешествии из Пе­тербурга в Москву"?